valery_pavlov (valery_pavlov) wrote,
valery_pavlov
valery_pavlov

Достоевщина Диккенса

Человек, о котором я говорю, был маленький пантомимный актер и горький
пьяница, как многие представители этой профессии.


В лучшие дни, когда
беспутная жизнь еще не лишила его сил и болезнь не изнурила, получал он
хорошее жалование и, будь он осторожен и благоразумен, пожалуй, продолжал бы
его получать в течение еще нескольких лет - немногих, ибо люди эти или рано
умирают, или, чрезмерно расходуя энергию, теряют преждевременно физические
силы, от которых всецело зависит их существование. Однако порочная его
наклонность приобрела такую власть над ним, что оказалось невозможным давать
ему те роли, в которых он действительно был полезен театру. Трактир имел для
него притягательную силу, и с нею он не мог бороться. Запущенная болезнь и
безысходная бедность должны были выпасть ему на долю неизбежно, как сама
смерть, если бы он продолжал идти упорно этим путем; он и в самом деле
упорствовал, и о последствиях можно догадаться. Он не мог получить
ангажемент и нуждался в куске хлеба.
Каждый, кто хоть сколько-нибудь знаком с театральной жизнью, знает,
какая орава оборванных бедняков толчется за кулисами любого большого театра,
это не актеры, получившие ангажемент, - это кордебалет, статисты, акробаты
словом, те, которых принимают для выступления в пантомимах или в пасхальном
спектакле, а затем увольняют, пока снова не понадобятся их услуги для
какой-нибудь постановки, требующей много участников. Такую же жизнь вынужден
был вести этот человек; подвизаясь каждый вечер в каком-нибудь маленьком
театре, он зарабатывал несколько лишних шиллингов в неделю и имел
возможность удовлетворять старую наклонность. Но и этот источник вскоре для
него иссяк. Безалаберность его была слишком велика, он лишился даже такого
ничтожного заработка, дошел до того, что ему буквально грозила голодная
смерть, и лишь изредка выпрашивал какую-нибудь мелочь взаймы у старых
товарищей или добивался выступления в уличных театриках; и когда случалось
ему что-нибудь заработать, деньги он тратил по-старому.
Больше года никто не знал, как ухитряется он сводить концы с концами.
Приблизительно в это время я был приглашен для нескольких выступлений в
одном из театров на Сарийской стороне * Темзы, и здесь я увидел этого
человека, которого потерял было из виду, так как я разъезжал по провинции, а
он прозябал где-то в закоулках Лондона. Я уже оделся, чтобы идти домой, и
шел по сцене, направляясь к выходу, когда он хлопнул меня по плечу. Никогда
не забуду того отталкивающего зрелища, какое представилось моим глазам,
когда я оглянулся. Он был одет для выступления в пантомиме в нелепейший
костюм клоуна. Призрачные фигуры в "Пляске смерти", чудовищные образы,
запечатленные на холсте искуснейшим художником, не были столь жуткими.
Раздувшееся его тело и сухопарые ноги - уродство их увеличивалось во сто раз
от фантастического костюма, - мутные глаза, резко выделявшиеся на фоне
белил, которые густым слоем покрывали его лицо, трясущаяся голова в
причудливом уборе и длинные костлявые руки, натертые мелом, - все это
придавало ему отвратительный и неестественный вид, о котором никакой
описание не даст полного представления и который я и по сей день вспоминаю с
содроганием. Голос его звучал глухо и дрожал, когда он отвел меня в сторону
и отрывисто сообщил длинный перечень болезней и лишений, закончив, по
обыкновению, настойчивой просьбой ссудить ничтожную сумму. Я сунул ему в
руку несколько шиллингов и, уходя, слышал взрыв смеха, которым встречен был
первый его трюк на сцене.
Спустя несколько дней какой-то мальчик вручил мне грязный обрывок
бумаги, где было нацарапано несколько слов карандашом; меня уведомляли, что
человек этот опасно заболел и просит, чтобы я зашел к нему на квартиру на
такой-то улице, - не припомню сейчас ее названия, - находящейся неподалеку
от театра. Я обещал исполнить просьбу, как только освобожусь, и, когда
опустился занавес, отправился в свое печальное путешествие.
Было поздно, так как я играл в последней пьесе; а по случаю бенефиса
представление тянулось дольше, чем обычно. Была темная холодная ночь с
пронизывающим, сырым ветром, под напором которого дождь тяжело стучал в окна
и стены домов. В узких и безлюдных улицах стояли лужи, а так как от резкого
ветра потухло большинство немногочисленных фонарей, то прогулка эта была не
только неприятной, но и весьма рискованной. Однако мне посчастливилось не
сбиться с дороги и без особых затруднений отыскать дом, который был указан в
записке, - угольный сарай, над которым был надстроен один этаж, где в задней
комнате лежал тот, кого я разыскивал.
На лестнице меня встретила жалкая женщина, жена этого человека, и,
сообщив, что он только что впал в забытье, ввела меня тихонько в комнату и
поставила для меня стул у кровати. Больной лежал, повернувшись лицом к
стене, и, так как на мой приход он не обращал ни малейшего внимания, у меня
было время осмотреть место, куда я попал.
Он лежал на старой откидной кровати. У изголовья висела рваная
клетчатая занавеска, служившая защитой от ветра, который проникал в эту
убогую комнату сквозь многочисленные щели в двери, и занавеска все время
развевалась. На заржавленной поломанной решетке камина тлели угли; перед ним
был выдвинут старый покрытый пятнами треугольный стол, на котором стояли
склянки с микстурой, треснутый стакан, какие-то мелкие домашние вещи. На
полу, на импровизированной постели, спал ребенок, а возле него на стуле
сидела женщина. На полке были расставлены тарелки и чашки с блюдцами; под
нею висели балетные туфли и пара рапир. Больше ничего не было в комнате,
кроме каких-то лохмотьев и узлов, валявшихся по углам.
Я успел рассмотреть все эти мелкие детали и заметить тяжелое дыхание и
лихорадочную дрожь больного, прежде чем он обратил внимание на мое
присутствие. В беспокойных попытках улечься поудобнее он свесил руку с
кровати, и она коснулась моей руки. Он вздрогнул и тревожно заглянул мне в
лицо.
- Джон, это мистер Хатли, - сказала его жена. Мистер Хатли, за которым
ты посылал сегодня, помнишь?
- А... - протянул больной, проводя рукою по лбу. Хатли... Хатли...
Дайте вспомнить. - В течение нескольких секунд он, казалось, старался
собраться с мыслями, потом крепко схватил меня за руку и сказал: - Не
бросайте меня, старина, не бросайте. Она меня убьет, я знаю, что убьет.
- Давно он в таком состоянии? - спросил я у его плачущей жены.
- Со вчерашнего вечера, - ответила она. - Джон, Джон, неужели ты меня
не узнаешь?
- Не подпускайте ее ко мне! - содрогнувшись, сказал больной, когда она
склонилась к нему. - Уведите се, я не могу ее видеть. - В смертельном испуге
он не спускал с нее дикого взора, потом стал шептать мне на ухо: - Я колотил
ее, Джем... вчера ее побил, да и раньше бил не раз. Я морил голодом и ее и
мальчика, а теперь, когда я слаб и беспомощен, она меня убьет за это,
Джем... знаю, что убьет. Вы бы убедились в этом, если бы видели, как она
плакала. Не подпускайте ее ко мне!
Он разжал руку и в изнеможении откинулся на подушку.
Я слишком хорошо понимал, что это значит. Если бы хоть на секунду
возникли у меня какие-нибудь сомнения, один взгляд, брошенный на бледную и
изможденную женщину, объяснил бы мне истинное положение вещей.
- Отойдите лучше, - сказал я этой несчастной. Ему вы помочь не можете.
Пожалуй, он успокоится, если не будет вас видеть.
Она отошла. Через несколько секунд он открыл глаза и тревожно
осмотрелся по сторонам.
- Она ушла? - взволнованно осведомился он.
- Да, да, - ответил я. - Она вас не обидит.
- А я вам говорю, Джем, что она обижает меня, тихо сказал он. - Глаза у
нее такие, что меня охватывает смертельный страх, я чуть с ума не схожу. Всю
прошлую ночь ее большие, широко раскрытые глаза и бледное лицо преследовали
меня, я отворачивался, они были передо мною, и каждый раз, когда я
просыпался, она сидела у кровати и смотрела на меня. - Он притянул меня к
себе и прошептал глухо и тревожно: - Джем, должно быть, это злой дух...
дьявол. Тише! Я это знаю. Будь она женщиной, она бы давным-давно умерла. Ни
одна женщина не вынесла бы того, что вынесла она.
С болью в сердце подумал я о том, как жесток и черств был этот человек
в течение многих лет, если могла им овладеть такая мысль. Мне нечего было
ему ответить, да и кто мог бы принести надежду или утешение жалкому
существу, находившемуся передо мной?
Я просидел у него больше двух часов, а он все время метался, тихонько
вскрикивая от боли или волненья, тревожно размахивая руками и ворочаясь с
боку на бок. Наконец, он погрузился в то полубессознательное состояние,
когда память в смятении переходит от картины к картине и с места на место,
ускользая от контроля разума, но не освободившись от неописуемого ощущения
испытываемых страданий. Убедившись в этом на основании бессвязного бреда и
зная, что в ближайшее время лихорадка вряд ли усилится, я расстался с ним,
обещав несчастной его жене вернуться завтра к вечеру и, в случае
необходимости, провести всю ночь с больным.
Я сдержал слово. За последние сутки произошла потрясающая перемена.
Глаза, хотя и глубоко запавшие, с тяжелыми веками, сверкали, и жутко было
видеть этот блеск. Губы запеклись и потрескались; от жара высохла и стала
шершавой кожа, и дикий, нечеловеческий страх отражался на его лице, еще
резче подчеркивая гибельное действие недуга. Жар был у него очень сильный.
Я занял то же место, что и накануне, и просидел несколько часов,
прислушиваясь к звукам, которые могли потрясти сердце самого бесчувственного
человека, к ужасному бреду умирающего. Я слышал мнение врача и понимал, что
надежды нет никакой: я сидел у смертного одра. Я видел, как в мучительном
жару извивалось это исхудавшее тело, которое несколько часов назад корчилось
на потеху буйной галерки, я слышал пронзительный смех клоуна, переходивший в
тихий шепот умирающего.
Тяжело и трогательно следить за тем, как память обращается к
повседневным занятиям и обязанностям здорового человека, когда перед вами
лежит его слабое и беспомощное тело; но если характер этих занятий резко
противоречит всему, что мы связываем с представлением о могиле или с
возвышенными идеями о смерти, впечатление создается бесконечно более
сильное. Театр и трактир вот о чем бредил несчастный. Чудилось ему - был
вечер, он должен играть в вечернем спектакле, поздно, он торопится выйти из
дому. Зачем его удерживают, не дают уйти?.. Он лишится заработка... Ему
нужно идти. Нет! Его не пускают. Он закрыл лицо горячими руками и тихо
сетовал на собственную свою слабость и жестокость преследователей. Короткая
пауза, и он выкрикнул какие-то вирши - последние им заученные. Он
приподнялся на кровати, вытянул тощие ноги, вертелся, принимая нелепые позы;
он играл роль - он был на сцене. Минутное молчание - и он тихо затянул
припев разухабистой песни. Наконец-то добрался он до старого пристанища: как
жарко в зале! Он был болен, очень болен, ну а сейчас он здоров и счастлив.
Наполните ему стакан. Кто выбил у него стакан из рук? Опять тот же, кто и
раньше его преследовал. Он упал на подушку и громко застонал. Краткий период
забытья, а затем начались его скитания по нескончаемому лабиринту низких
сводчатых комнат таких низких, что иногда приходилось пробираться на
четвереньках; было душно и темно, и куда бы он ни сворачивал - всюду
натыкался на препятствия. Вот какие-то насекомые, мерзкие извивающиеся
твари, таращат на него глаза и кишат в воздухе, жутко поблескивая в глубоком
мраке. Стены и потолок словно движутся - так много на них пресмыкающихся...
склеп раздвигается до необъятных размеров... мелькают страшные тени, а среди
них люди, которых он когда-то знал, но лица их отвратительно искажены
усмешками и гримасами; они прижигают его раскаленным железом, стягивают ему
голову веревками, пока не хлынула кровь; он отчаянно боролся за жизнь.
После одного из таких пароксизмов, когда я с великим трудом удерживал
его в постели, он погрузился, по-видимому, в дремоту. Устав от бессонницы и
напряжения, я на несколько минут закрыл глаза, как вдруг почувствовал, что
кто-то вцепился мне в плечо. Я мгновенно проснулся. Он приподнялся, стараясь
сесть в постели, - лицо его страшно изменилось, но сознание вернулось к
нему, так как он, очевидно, узнал меня. Ребенок, которого давно уже разбудил
его бред, вскочил с постели и, закричав от испуга, бросился к отцу; мать
поспешила схватить его на руки, чтобы отец в припадке безумия не ушиб его,
но в ужасе от происшедшей с больным перемены остановилась, остолбенев, у
кровати. Он судорожно сжал мне плечо и, ударяя себя другою рукою в грудь,
сделал отчаянную попытку заговорить. Попытка не удалась; он простер к ним
руки и снова попробовал заговорить. Из горла вырвались хрипы... глаза
расширились... короткий приглушенный стон... и он упал навзничь мертвый!"
Subscribe
Buy for 100 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments