May 11th, 2009

О войне

9-го мая сидеи с отцом под военные пластинки, пили горькую и вспоминали. Я слушал и задавал вопросы, понятно, отец же рассказывал что-то и про свое, как это принято было говорить, "опаленное войной детство".
Узнал много интересного.

Оккупация

Моя бабушка, Маруся, после того, как в станицу вошли немцы, взяла ребенка (отца) на руки и ушла в степь. Помыкавшись там несколько дней вернулась в хату.
С одной стороны станицы стояла какая-то немецкая часть, с другой - румыны. Румыны и оказались на постое в нашей хате. Их называли "мамалыжниками" из-за любви к поеданию кукурузной каши, которую они варили в цинковых ведрах.
Мужчин в станице почти не осталось - все, кто мог, ушли на фронт. Домочадцев: Марию Емельяновну, отца, моего дядю Валентина (он старше отца на пять лет), староверку бабку Агафью, бабу Маню отправили жить в наш же погреб. Там и стояли кровати.
Отношение оккупантов к станичникам первое время было относительно терпимым. Ну млеко-яйки, курка, мародерство - это понятно, но каких-то коллективных расстрелов и карательных акций не было.
Отец вспомнил два эпизода- о том как немецкий унтер подарил ему шоколадку. А другой унтер (это уже под конец оккупации), поманив конфетой, ударил его, так, что старший брат Валя оттаскивал потерявшего сознание ребенка в безопасное место. "Отсупающий немец был злым".
Станица Советская - в нескольких десятках километров от Калача Волгоградской области, там в степи были настоящие сражения. Наша хата сгорела вместе с соседними, так что пришлось рыть землянку и несколько лет жить там. Как кроты при свете керосиновой гильзы-коптилки.
Питались во время оккупации в основном подножным кормом, плодами, сеяли небольшие делянки пшеницы, картофеля. Благо и рыбы в Чиру было не то, что сейчас, - щука, сазан, окунь, красноперка, лини, караси, ласкири, ерши, уклейка, подлещики - это добро можно было голыми руками ловить. На крупную рыбу ставились силки из ивовых прутьев. И все же весной было тяжело, баба Маруся рылась в огороде и искала там для еды "перезимовавшую" картошку. Отца от нее рвало.
Большая Двуречка, которая сейчас превратилась в грязную лужу для уток и гусей, была вполне себе водоемом, в ней коней купали. Она весной разлилась и затопила нижние огороды.

Трофеи

Дед Максим прислал как-то из Германии контейнер с "добром". Отец мало что помнит. Но очень ему понравились игральные карты с африканскими пейзажами. Было еще два матраца с конским волосом (в станице же издавна практиковалось набивать матрацы и подушки куриным пухом) и наволочкой с какой-то готической надписью. Когда отец пошел в школу и стал учить немецкий, то на первом же занятии спросил преподавателя - а что означает эта фраза? Учитель немецкого улыбнулся и ответил : "Я хочу спать".
Кстати, никаких учебников тогда не было, появятся они в станице только через несколько лет. Учителя в то время преподавали "из головы".
Еще в контейнере были ложки-вилки. Дед вообще был фанатом столовой посуды. Или фусек типо серебряного порстигара или мундштука из слоновой кости. В 70-е, я помню, весь буфет был забит у него какими-то экзотическими советскими тяжелыми ложками и вилками, фарфоровыми тарелками, гранеными рюмками и графинами. И запах внутри буфета был какой-то специфический, терпкий.
И еще дед очень любил хороший металл. Острие косы проверял ногтем - оставляет царапину, значит хорошо заточена. Дедовой косой можно было бриться.
После взятия Берлина, деда Максима оставили еще на год, он дослуживал на берлинском аэродроме. Как-то приходит в станицу посылка из Берлина. В посылке - детский комбинезончик и суконная фуражка. Максим Денисович зачем-то приписал: "Витя, этот костюм пошила тебе немецкая женщина" Зачем приписал? Отец тогда понял примерно так, что покоренный народ отрабатывает все то зло, которое причинил. Мария Емельяновна поняла иначе, появился серьезный повод для ревности. Да еще бабка Агафья прочуяла такое дело и подзуживала. Мол - "что это за жена, если ее муж сидит себе в Берлине и не возвращается в сЕмью?"
С тех пор баба Маруся стала часто выходить на дорогу, ведущую в райцентр, и смотреть - не едет ли грузовик? А вдруг там Максим? Когда Агафья становилась совсем невыносимой, баба Маруся брала сына и уходила на какое-то время к соседям. Максим Денисович вернулся только летом 1946-го.

После войны
В степи, в окрестностях Советской осталось много разбитой техники, в основном немецкой, хотя были и русские танки. В 46-м этот металлолом развозили тракторами. Отец рассказывает, что в километре от станицы "наши" накрыли колонну немецких фургонов. Дети позже использовали "хорошую резину" с колес этих машин для игры в лапту, вырезали себе мячики. Мячики, впрочем, были жесткими и при попадании оставляли на теле синяки. Однако самы страшные трофеи - это немеряное количество фугасов, мин и стрелкового оружия. Все это было доступно детям, они подрывались, кидали взрывчатку в костер, калечили друг друга из автоматов и пр.. У любого сторожа на бахче было не только ружье, но и какой-нибудь шмайсер в обязательном порядке.
Лишь через несколько лет все это оружие конфисковали, а степь проредили саперы.
Что там были за бои можно себе представить - уже и в 80-е после дождя из степной глины обнажались кассетные осколки, патроны наши и немецие, стреляные автоматные и пушечные гильзы, штыки и пр.. Из всего этого я насобирал целую коллекцию.

Праздники
Дед относился к 9-му мая с пиететом. Однако праздновал его без советской власти (которую до конца дней своих люто ненавидел), сам по себе, со своими же станичниками-ветеранами. Отец говорит, что приздник выглядел так: баба Маруся жарила сковородку семечек, собиралась кампания и травила фронтовые байки под лузг. Как правило, не пили, в станице в алкашам относились презрительно. Вот мой двоюродный дед, фронтовик (в 43-м после ранения его комиссовали) со странным именем Логвен, был записан в алкаши и получил погоняло "Логун". Хотя под заборами он не валялся, работал, держал хозяйство и т.д. Но тихо квасил, да...
В этом смысле я был бы в этой кампании признан стопудовым алкашом :)
А когда пили? Дни рождения тоже не праздновались, вообще не было такого праздника. Новый год не встречали. Пили, пекли куличи и пр. только на Пасху и на Рождество. Других праздников не было.
Кстати, чтобы было понятно отношение деда к наградам, советам и прочему - как-то ему, ветерану предложили какие-то льготы. Он пошел за ними в собес, собес же затребовал бумажки, подтверждающие что он- ветеран. Дед, выругался, развернулся и ушел. И потерял какое-то количество денег. Он так всегда поступал. У него пять боевых наград, но эти медали он никогда не носил. Их мой отец потом что называется "затягал". А юбилейные медали так и вовсе дед считал "значками", мусором. Отец попросил его не выбрасывать эти "значки", их же тоже "затягал" обменявшись на что-то со своими станичными друзьями. Сейчас отец, кстати, об этом сожалеет, боевые награды вполне можно было бы и оставить.

Такие вот истории.

Еврейский дед.
Да, истории моего другого, маминого деда, я не могу рассказывать, поскольку ничего об этом не знаю. Деда Сашу (хотя как может быть дедом 19-летний еврейский мальчик?) призвали в 45-м. Он воевал не с лейкой и блокнотом, а попал в пехоту и погиб почти что сразу. Сначала "пропал без вести", потом "погиб", где-то под Берлином. А через несколько месяцев у него родилась дочь, моя мама. Что это был за человек? Можно судить только по нескольким пожелтевшим фотографиям. Эта тема у нас в семье не то, чтобы была табуирована, но как-то в процессе не встречалась. Бабушка Соня, царствие ей небесное, уже ничего мне об этом не расскажет.
Buy for 100 tokens
Buy promo for minimal price.